|
Вдоль реки тянется проселочная дорога, минуя деревеньки и села, перепрыгивая через небольшие мостики и обходя овраги… Очаровательные бревенчатые домики, покосившиеся заборчики, бабушки в платочках у приоткрытых калиток, с тоской глядящие вслед проносящимся мимо возможным покупателям их нехитрого урожая кабачков, пучков редиски, вишни в газетных кулечках, хлипких связок лука, жизнерадостных букетиков из нарциссов… Еще издалека замечаешь желто-зеленые кучки кабачков и ярко-оранжевые тыквенные шары, и над ними маячащую в платочке голову очередной горе-продавщицы… Создается такое чувство, что эти глухие деревеньки населены только вот этими бабушками, обреченными в вечном безмолвии стоять у своих дворов и провожать мчащихся по своим делам путников.
И тоска подкрадывается к сердцу, когда вспоминаешь о том домике, в который едешь ты, и о той бабушке, своей бабушке, которая тоже точно так же стояла у своей, а теперь уже твоей, калитки, и выносила самые красивые и гладкие кабачки, и выбирала самые распустившиеся цветочки, чтобы весь день провести у пыльной дороги в ожидании… И теперь ты едешь в этот дом, ставший твоим, дом, в котором ты провел свое беззаботное детство, а после того, как детство закончилось, бывал в нем только мысленно, хотя каждый раз честно планировал приехать навестить. И ты не знаешь, зачем ты сейчас туда едешь, ведь навестить уже некого, и делать тебе там нечего, ведь понятно, что такая деревенско-тоскливая жизнь не для тебя, и все эти земельно-крестьянские дела не по тебе. Ну какое дело ты здесь найдешь? Вот этот кабачково-тыквенный бизнес или продажа коров? Разведение коз или связывание в тугие пучки редисок и моркови?
Но вот уже близко знакомый забор, кое-где подвязанный веревками, и с первым скрипом калитки схлестываются временные пространства, и ком в горле от нахлынувшей внезапно ностальгии превращается в голосок детской обиды из-за порванной штанины, и тебя уже нет сегодня и здесь, но зато есть тот славный ребенок, который столько раз бегал взад вперед через эту скрипучую калитку… Сухой треск сломанной ветки под ногами, и наваждение отступает. Отряхиваясь от воспоминаний, ты подходишь к крыльцу, где слушал вечерами под стрекот кузнечиков старые сказки, и тихий бабушкин голос снова звучит в твоей памяти, и выплывают картинки с прекрасными принцессами, мужественными рыцарями, злобными драконами… Но ты уже не даешь предательской ностальгии сковать твое сердце, и ты входишь в дом, где веет пустотой, и запах детства уже практически ушел из него, а остался запах пыли, высыхающих цветов на окнах, чуть отсыревших половиц в сенях и запах одиночества уже овладевает этим стареньким заброшенным домиком, как множеством соседних избушек, в которых точно так же никогда никого нет, и стоят они, ненужные, в надежде рассыпаться поскорее и не томиться своей старостью.
Этот дом, этот сад, эти вишни и яблони, эти колючие кусты крыжовника и ароматной малины – это все, что осталось от твоего детства. И вместе с запахом детства из дома уходит частичка твоей жизни, далекой, прошлой, уже наполовину забытой, но такой важной, такой захватывающе-деревенской, такой огородно-трудной, такой счастливой беспечной жизни!..
Спустя несколько дней удивленные соседские старички и старушки с интересом засматривались на незнакомое семейство с детьми и собаками, которое резво таскало из большой дорогой машины многочисленные сумки, сумочки, тюки и баулы, радостно переговариваясь и поздравляя друг друга с новосельем.
|
